urn:lj:livejournal.com:atom1:esver esver esver 2009-06-27T20:47:48Z urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:3584 2009-06-27T20:47:48Z 2009-06-27T20:47:48Z Упала ночь. Загорелись звезды, луна взошла по небесной лесенке на самый верх. Все спали, слышалось сопение, храп, кряхтенье и какой-то тонкий присвист. Кроманьолка Раки одна сидела у костра,<a name="cutid1"></a> ей не спалось. Она смотрела на языки пламени, куталась в вонючую шкуру и думала. Все ее сегодняшние мысли были вопросительными, она сама себе задавала вопросы, на которые не могла найти ответов. Почему ей так одиноко среди своих соплеменников? Почему ей так трудно говорить с ними? Почему ей хочется говорить с ними о своих мыслях, а им с ней – только о вчерашней охоте, разделках туш и излечивающих кореньях? Почему она понимает, что, если каждый будет трудиться для всех, то он, этот каждый, получит в итоге больше, чем, если будет стараться только для себя, а ее соплеменники даже слушать об этом не хотят? Почему ее сторонятся из-за того, что она раздает шкуры, принесенные ей в качестве благодарности за вылеченных ею соплеменников? И почему не понимают, что ей не нужно много шкур, что хорошо – это тогда, когда шкуры есть у каждого, когда каждый имеет возможность согреться, и неважно, чьи эти шкуры были сначала? Раки уже не первую ночь задавала себе эти вопросы, иногда она забывалась легким сном и видела что-то совершенно необычное, непривычное, новое: совсем другой мир, где есть те же солнце и луна, небо и леса, скалы и пещеры, только там мало людей, совсем мало, они все разные, многие совсем не похожи на нее и ее соплеменников. В этой дреме, в этом мире Раки разговаривала с этими странными людьми и удивлялась тому, что они понимают ее с полуслова, они как будто тоже не спали ночами, мучились теми же вопросами… Эти люди очень нравились Раки, она хотела быть рядом с ними, либо остаться с ними там, в этом другом мире, либо забрать их с собой в свой мир… Но вдруг раздавался скрип у входа в пещеру или особенная громкая рулада храпа, и Раки вздрагивала, открывала глаза и в очередной раз жалела о том, что другой мир остался где-то там, далеко, а она опять не успела узнать о нем побольше.<br />Раки поплотнее закутывалась в шкуру, подбрасывала ветер в костер и даже не догадывалась, что она – не просто кроманьолка, не просто человек из племени, не только знаток лечебных травок и корешков, а еще и один из первых граждан Терры, другого мира, пространства, у которого нет своей земли и своих границ, но которое не менее реально, чем Земля.<br />***<br />Бакила Римноче собирался сегодня на весь день погрузиться в медитацию, но не смог. Вчера он встретил юношу, который сказал ему: «Я помог одной женщине, потерявшей семью и дом. Я целую неделю днями и ночами дежурил у постели умирающего, желая оказаться рядом, когда ему понадобится помощь. Я совершаю благие дела, зарабатываю заслуги. Бакила, я за все это достигну нирваны?» Бакила выслушал юношу и очень расстроился. Он прервал разговор и обещал продолжить его через два дня. Целый день и всю ночь Бакила думал о том, как правильнее и понятнее объяснить юноше, что ожидание благодарности обесценивает самое благое дело, что заработать заслуги – это еще середина пути, самое главное впереди. Что самое важное – это осознание своего намерения передать все свои заслуги на благо всех живых существ. И это намерение, это желание должно быть настолько искренним и горячим, чтобы одного его хватило для передачи своих заслуг. Благие дела, заслуги, осознание, намерение отказаться от заслуг – только такая цепочка может привести к нирване. Бакила знал это, его дух, его разум уже созрели, повзрослели для понимания неразрывности цепочки, он прошел этот путь. Бакила сидел на земле под тамариндом, думал о том, как он будет говорить с юношей и даже не представлял себе, что скоро наступит день, когда во время медитации его внутренний взор увидит Терру, то пространство, гражданином которого он является, пока не подозревая об этом.<br />***<br />Пьеру было 6 лет. Вот еще месяц назад было пять, а теперь уже целых шесть. Утром, отводя его к няне и слушая его нытье о том, что там опять будет скучно, мама сказала: «Пьер, а ты порисуй. Ты же любишь рисовать?» «Что мне нарисовать?» - сразу приободрившись, деловито спросил Пьер. «Нарисуй себя» - сказала мама, целуя его около дверей няниного дома. У няни Пьер сразу достал лист бумаги, коробку с карандашами, сел за стол, и…. задумался. Как это – нарисовать себя? Он думал об этом, пока завтракал, и потом, когда гулял, и во время обеда и после, но белый лист так и оставался белым. И только уже совсем потом, вечером, он уверенно взял в руки карандаш, нарисовал большой круг и разделил его на 8 частей, как делят ножом торт. И в каждом треугольном кусочке написал: «Лень», «Привычка обманывать», «Астма», «Доброта», «Желание, чтобы всё у всех всегда было хорошо», «Лопоухие уши», «Любопытство», «Страх темноты». А всем это вместе, все кусочки, объединенные в одно целое – это как раз Пьер. Это же так просто! Когда пришла мама, Пьер очень хотел показать ей свой рисунок, но как-то как бы не специально, чтобы вот она спросила, нарисовал ли он то, что собирался, а он бы тогда и показал бы ей рисунок. Но мама не спросила. И рисунок остался на столе в игровой комнате, а еще в памяти Пьера. Он часто вспоминал этот круг и эти 8 его частей. Все пытался понять, не забыл ли он чего-то важного, не написал ли в каком-то из треугольничков что-то лишнее? А вообще ему свой портрет не очень понравился. Он был честный, но все-таки не очень хороший. И Пьер решил нарисовать новый. Но не сейчас, а тогда, когда изменится он сам, чтобы портрет получился и честным, и хорошим. Пьер стал внимательно следить за тем, что он говорит. Собираясь по привычке соврать, он вовремя себя одергивал и говорил правду. И ему казалось, что треугольник, названный им «привычкой обманывать» становится все меньше и меньше.<br />Когда Пьеру исполнилось 12 лет, он впервые влюбился. Жаннет была милой, забавной и очень-очень красивой. Однажды они сидели в парке на скамейке и говорили о какой-то ерунде. И вдруг Жаннет сказала: «Пьер, я хочу тебя попросить, можно? Нарисуй мне, пожалуйста, свой портрет. Я скоро уеду и хочу увезти его с собой, на память.» В этот вечер Пьер снова сидел над листом бумаги с карандашом в руке. Он уже давно перестал врать, в том числе и самому себе, поэтому и на этот раз потрет его получился правдивым. Только вот сейчас кусочков в круге было не 8, а 12: вместо «Лени» он написал - «Первая любовь», вместо «привычки обманывать» - «Воспоминание о вылеченной астме», вместо «страха темноты» - «Умение играть в гольф». Тут он задумался, потом весело ухмыльнулся и пробормотал: «Неплохой обмен получился. Меня устраивает!». В комнате становилось все темнее, а рука Пьера все водила и водила карандашом по бумаге, и из-под него появлялись остальные слова: «Доброта», , «Семья», «Лопоухие уши», «Неразборчивый почерк», «Золотое сердце (так мама говорит)», «Мечты», «Стремление спасти весь мир, когда вырасту», «Любопытство», «Счастье».<br />Пьер в этот вечер заснул, улыбаясь. А во сне он опять, как много раз до этого, видел улыбающихся незнакомых людей, прозрачные реки, высокие горы, разнотравные луга и знал, что все это называется одним коротким словом – Терра. Проснувшись, он был абсолютно уверен в том, что увидит этот мир, эту загадочную Терру еще не раз.<br />***<br />Катька и Тамарка встретились в деревенском магазине. У Тамарки недавно умер отец, она еще не сняла шерстяного черного платья и черного платка с волос, Катька изо всех сил пыталась придать своему лицу скорбный вид, сочувствуя подруге.<br />- Кать, но ведь ему еще и 80-ти не было, еще жить да жить…<br />- Ну что ж, Тамар, поделаешь… Все там будем.<br />- Все, да не все. Вот бабе Груне лет сколько, ты знаешь? Да куда тебе! Она, наверное, и сама не знает, сколько. Мне мамка рассказывала, что когда она еще девчонкой была, баба Груня уже первенца своего родила. А маме моей, дай Бог ей здоровья, уж 75 по весне стукнуло. Вот то-то же!<br />А баба Груня как раз в этот момент семенила по деревенской улице, поднимая своими калошами сухую пыль. Она спешила, для пущей скорости помогала себе руками, размахивая ими как крыльями. Завтра состоится открытие деревенского клуба, и баба Груня решила напечь пирогов и принести на праздник, побаловать своих односельчан. И вот как раз сейчас она семенила к молодой библиотекарше, у которой в огороде водился ревень. Пироги с ревенем – мило дело. Баба Груня в свои неизвестно сколько лет не потеряла еще ни живости характера, ни силы в сухеньких стариковских руках, ни умения повеселиться, посмеяться, попеть частушки, ни желания быть всем полезной. Если кому надо было дите на выходные пристроить – вели к бабе Груне. Если кому вдруг деньги срочно понадобились – бежали к бабе Груне. Если у кого беда, баба Груня появлялась первой и как-то незаметно для всех брала на себя часть тяготи забот. Она помогала, утешала, лечила, советовала, одалживала и не требовала, не ждала отдачи, благодарности, ответных услуг. Баба Груня всегда оказывалась там, где она была больше всего нужна. Старый библиотекарь, мужчина образованный и романтичный, называл ее белокрылым ангелом деревни. Баба Груня, когда это слышала, начинала смущенно хихикать и быстро заговаривала на другую тему.<br />- И ведь вот она справедливость-то! – продолжала разговор Тамарка – У кого и дом пустой, и карман дырявый, и жизнь поганая, а кому-то – и здоровье, и благополучие, и всякие другие приятные разности.<br />- Ты опять про бабу Груню что ли? – поинтересовалась Катька.<br />- А то про кого ж? Кому у нас сто лет, а ни одной хвори серьезной? У кого дети в люди вышли и о матери не забывают: приезжают, денег дают, подарки привозят? У кого внук в писатели выбился, книжки пишет и бабуле посвящает? Кому, в конце концов, в день рождения цветы охапками несут? Мне что ли? Или вон тебе? Нет, все ей – бабке этой. А она, правда, сдавать стала. Я на прошлой неделе, пока похороны, поминки, то да сё, ей Лешку своего отвела, так он потом рассказывал, что заговаривается бабка-то. Все ему про какую-то другую страну говорила, где есть поле какое-то, где люди все хорошие, добрые, только благие дела делают, где все прекрасно и замечательно. Ну, Катьк, разве ж такая страна бывает? Даже вон в Америке все равно плохо: капитализм, безработица… А так, чтобы все люди добрые, и чтоб прям все замечательно, - так точно не бывает.<br />Баба Груня месила вымазанными по локоть в муке руками тесто и напевала: «Вижу я сердцем другую страну…»<br />***<br />- Дед, расскажи сказку, а?<br />- Ну давай сказку, раз просишь. Про что?<br />- Про Терру, ты ж давно обещал.<br />- Тогда садись вот сюда, ногами не дрыгай и слушай. Тогда, когда Земля наша еще была безжизненным раскаленным комком, образованным из протопланетного облака, Терра уже была.<br />- Где?<br />- Везде. Вот только потрогать ее не получалось, да и сейчас не получится. Вот, когда ты рисуешь рыцаря на лошади, представляешь его себе, он в этот момент где?<br />- У меня в голове.<br />- А еще где?<br />- У меня перед глазами. Ну еще, наверное, в моей душе.<br />- Вот. И Терра также: она есть, кто-то о ней думает, кто-то ее видит в своих фантазиях или снах, кто-то – чувствует сердцем.<br />- А в Терре люди есть?<br />- Есть, конечно. Помнишь, я тебе сказки рассказывал про кроманьолку Раки, про буддийского монаха Бакилу Римноче, про бабу Груню, про мальчика Пьера? Вот они все жили или живут в Терре.<br />- А они ненастоящие?<br />- Как это – ненастоящие?! Они – самые настоящие. Они, как и мы с тобой, родились на Земле, ели, пили, плакали, смеялись, думали, грустили, побеждали, разочаровывались…<br />- А тогда почему они попали в Терру, а мы с тобой нет?<br />- Ну про нас с тобой разговор особый, а вот они… А ты сказки мои вспомни, какими они были людьми, эти Раки, Пьер и остальные? Чем они отличались от других людей?<br />- Они были хорошие, да?<br />- Хорошие.  А еще они были чуть впереди остальных.<br />- Как это?<br />- А вот так. Вот когда ты наперегонки с Сашкой и Женькой бегаешь, ты всегда их обгоняешь. А почему?<br />- Потому что я старше, и у меня ноги длиннее.<br />- А у граждан Терры не ноги длиннее и старше, а сознание. Мысли то есть, понимание каких-то вещей. Вот так получилось, так они жили здесь, на Земле, что поняли какие-то очень важные вещи раньше остальных, как будто обогнали, позврослели быстрее.<br />- А какие вещи?<br />- Ну, например, что добрые дела только тогда по-настоящему добрые, когда совершаются бескорыстно, без ожидания наград или благодарностей. Или что свои заслуги честным, искренним намерением можно передавать на благо всех-всех-всех. Или что чем больше ты бескорыстно отдаешь себя, своих сил для других, то тем больше ты получаешь, хотя и не ждешь этого. Или что, если сознательно освобождать себя от плохих привычек, своих недостатков и вообще всего дурного, что в тебе есть, то на освободившееся место придет удача или здоровье, любовь или благополучие. Вот такие вещи они поняли, сами, без подсказок и жить стали по-другому, постоянно помня о том, что поняли, и этим руководствуясь. Понятно?<br />- Понятно. А кто еще был гражданами Терры?<br />- Много людей. Очень много. Они все разные: разных национальностей и возрастов, разных профессий и с разными характерами, но все они творили добрые дела, приносили другим радость и пользу, а еще видели, чувствовали Терру…<br />- И имели взрослое сознание, да?<br />- Да.<br />- Дед, а сказка-то когда начнется?<br />- А вот как раз сейчас и начнется. Слушай. Итак, когда Земля наша еще была безжизненным раскаленным комком, образованным из протопланетного облака, Терра уже была. С появлением на Земле жизни, и тем более, жизни разумной, Терра начала обретать очертания, форму, плоть и кровь, все также оставаясь невидимой для большинства обитателей Земли. В Терре все иначе: если на Земле большинство людей озабочены тем, как бы побольше взять, получить, а иногда и отнять, украсть, то в Терре люди отдают и не потому, что хотят быть или выглядеть хорошими, а потому что это потребность у них такая, самая обычная потребность, как дышать или есть. А еще в Терре есть Поле. Только на нем не сажают картошку или кукурузу. Поле Терры – это вот как привычное нам с тобой небо: без него мы не представляем нашей жизни. Только наше небо, наша атмосфера защищает нас от вредных космических излучений, поливает наши сады и огороды дождем, освещает нам мир солнечным светом, а в Терре Поле тоже защищает и освещает, только иначе. Когда происходит что-то хорошее, доброе, когда люди приносят кому-то пользу или доставляют радость и ничего не требуют взамен, но хотят отказаться от своих заслуг, от их бескорыстных намерений исходит нечто.<br />- Может быть, как раз эти самые заслуги и исходят?<br />- Может быть… Ну слушай дальше. Это нечто, эти заслуги тут же перетекают в Поле. А Поле становится светлее и сильнее. И когда Поле сильное и светлое, оно влияет на всех граждан Терры: дает силы и радость, питает желания творить, созидать, совершать добрые дела. А еще очищает их сознание, не позволяя завестись там опасному вирусу, способному лишить человека возможности быть самим собой, путающему все мысли и чувства. Но Поле влияет не только на граждан Терры, оно способно помочь и остальным, самым обычным, земным людям увидеть, почувствовать Терру, начать понимать принципы жизни в ней, взрослеть сознанием. И чем больше граждан Терры совершит бескорыстных добрых дел и захочет отдать свои заслуги Полю, тем светлее станет Поле, тем сильнее оно поможет терранцам творить дальше и защищаться от вируса и тем больше обычных людей сделают первый шаг по направлению к Терре. И тем быстрее наш, обычный и обыденный, мир приобретет черты светлого, доброго мира Терры. Эй, внучек, ты не заснул?<br />- Дед, ты что?! Я тебя слушаю и думаю.<br />- О чем?<br />- О том, почему этот мир, про который ты рассказываешь, называется Терра?<br />- А у него много разных названий. В разные времена, в разных странах и на разных языках это пространство именовали множеством различных названий. Если листать старые книги, то упоминания об этом мире, об этом пространстве, о Терре можно найти в самых разных легендах и сказаниях, притчах и хрониках, романах и поэмах. Когда-то я услышал название «Терра Нова», то есть Новая Земля, и мне оно понравилось. Потому что с какой-то точки зрения Терра – это наша Земля, но обновленная, такая, какой мы все хотим ее видеть, такая, о которой мечтали и мечтают все искренние, добрые, умные, талантливые люди нашего реального мира.<br />- Дед, а дед… А рассказ про Терру – это сказка? Это все не взаправду, да?<br />- А вот тут решать тебе… Для кого-то это сказка, а для кого-то – история из жизни... И только от тебя зависит, чем она будет для тебя.<br />- И что, это всё? Сказка кончилась?<br />- Ну что ты! Это только самое начало.<br />- А приключения будут?<br />- Обязательно! И еще какие! urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:3535 2009-06-26T08:44:52Z 2009-06-26T08:44:52Z Однажды юноша Моисей пришел к раввину и спросил:<a name="cutid1"></a><br />- Реббе, как мне стать счастливым? Что нужно для этого сделать? Как разглядеть счастье и сохранить его?<br />- Ты боишься не узнать его? Да, так бывает. Но можно и помочь твоему горю, хотя чудес не бывает, и только ты можешь решить судьбу своего счастья. Я только чуть-чуть помогу тебе. Вот возьми этот камень, храни у себя, а после какого-то важного, значимого, по-настоящему счастливого события в твоей жизни отдай его кому-то другому, и тогда, если ты угадал и сделал правильный выбор, твое счастье будет с тобой. Юноша взял камень и вернулся домой.<br />Шли годы, в его жизни происходило разное: и хорошее, и плохое, и радостное, и грустное, иногда после очередного поворота его судьбы он доставал камень, думал, и убирал обратно. И лишь через шесть лет он решился отдать камень: старый дядька помер и оставил племяннику магазинчик тканей. И тогда юноша, ставший уже взрослым мужчиной решил, что пришел день его счастья. А камень, сопроводив его рассказом о разговоре с Реббе, он отдал сестре Эстер, которая тоже мечтала найти себя в этой жизни.<br />У Эстер камень не задержался, уже через год, родив первого сына, она решительно достала из шкатулки камень и отнесла его младшему брату Марку, рассказав историю этой вещицы. Марк, посмеялся, конечно, ведь он хотел стать физиком, и к таким суевериям относиться серьезно не мог. Но камушек припрятал, и вспомнил про него, когда после университета его пригласили на стажировку в одно очень и очень перспективное для молодого ученого место. Перед отъездом он перерыл всю свою комнату в доме родителей, отыскал-таки камень и отнес своей бывшей возлюбленной, которой желал много-много настоящего счастья.<br />Эсфирь была девушка ответственная, разборчивая и целеустремленная. Она не стала размениваться по мелочам: ни после замужества, ни после рождения детей, ни после развода, ни после выигрыша в лотерею она даже не доставала камень, зная, что настоящее ее счастье еще впереди. И лишь, когда ей стукнуло восемьдесят, после тяжелой болезни, во время которой ее сознание спало, а она не узнавала ни детей, ни внуков своих, когда она неожиданно проснулась утром с полной ясностью в голове и на сердце, она поняла, что счастливый миг настал. В этот день Эсфирь попросила старшую внучку Марию достать с буфета старую вазу, вытащить оттуда запыленный десятилетиями камень и забрать его себе.<br />Моисей счастливо прожил свою жизнь, заработал капитал, который позволил его детям и образование получить, и свой бизнес организовать. Эстер оказалась лучшей матерью на свете, найдя в материнстве смысл своего существования. Марк оказался прав насчет своего призвания, и очень известен в научных кругах, тем и счастлив. Эсфирь прожила еще месяц и тихо умерла накануне весны. И только Бог и старый Реббе знали, как ошиблись первые три обладателя камня. В их книгах судеб было записано совсем иное: Моисей должен был проторговаться в новом магазине, уехать в Гватемалу, встретить там чудесную женщину и стать великим художником. Эстер была уготована судьба руководительницы рекламного агентства, и восхождение по карьерной лестнице должно было сделать ее счастливой. Марк же не был создан для науки, его счастье было в коммерции, именно ему должен был достаться магазин Моисея. И только Эсфирь прожила ту жизнь, которая была записана в ее книге, только она не торопила события и сделала правильный выбор своего счастья. urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:3078 2009-06-26T08:41:16Z 2009-06-26T08:41:16Z Сквозь неплотно закрытые жалюзи было видно, как мимо окна стремительно пробежали изящные женские ножки, затянутые в лаковую кожу сапожек. <br />- Вспоминается Бубликов и его рабочее место под лестницей – отведя взгляд от окна и усмехнувшись, сказала она.<a name="cutid1"></a><br />Он, пытаясь сохранять достоинство, суетился, отряхивая скатерть, ставя до блеска отмытую пепельницу, доставая стаканы и открывая шампанское. Фоном велся бессмысленный формальный разговор, спасавший обоих от неловкого молчания. Оба знали, зачем они тут оказались этим вечером, курить и шампанского хотелось не очень, но ритуал следовало соблюсти. Хотя бы в первый раз.<br /><br />В голове у нее творилось черт знает что, и ее это злило. Смесь тревожащего предвкушения, ощущения обреченности и нетерпеливого ожидания лишало цельности ситуацию и ее саму внутри этой ситуации. <br /><br />Пробка из бутылки пулей улетела куда-то в угол, а за ней рвануло и содержимое бутылки. Стены, потолок, пол комнаты, свитер и лицо мужчины оказались залиты крымским игристым. Пока мужчина умывался в душе, она как-то отстранено думала о том, что это хороший момент для того, чтобы уйти, и о том, что еще каких-то полгода назад вот такие минуты перед первым неминуемым сексом давались ей легко и просто. Тогда вообще все было легко и просто: знакомство, недолгое общение, из которого логично вытекала встреча в непосредственной близости от постели и последующие 2-3-4 часа в оной. За первые минуты этих часов она решала для себя, что стоит поставить сегодня в момент расставания: точку или многоточие. И никакой неловкости, никаких лишних мыслей, никаких сомнений. Врожденная изначально, а затем взлелеянная рассудочность позволяли ей довольно четко и объективно оценить очередного визави. Критерий для оценки был один, но решающий: с ним хорошо или нет. Плохо – было нечасто. Хорошо – еще реже. Чаще всего было никак. Поэтому многоточия ставились редко. А теперь все как-то иначе. Совсем иначе. «Потеряла навык» – подумала она с отчаянной и неуместной веселостью.<br /><br />Они уже сидели рядом на диване, курили, болтали о чем-то. И хотя нетерпение сжирало ее, она держала себя в узде, ожидая момента, когда наступит время для ее ответного шага. Ох уж эта давняя, вросшая в нее намертво боязнь показаться навязчивой, страх натолкнуться на отказ. Этот страх был сильнее всей ее немалой уверенности в себе, всего ее жизненного опыта, всех ее правильных и трезвых рассуждений. Она всегда отвечала. Все ее шаги были четными. В этом были безопасность и удобство положения, но и высокая вероятность упущенных возможностей, о которых потом приходилось сожалеть. А еще постоянная тренировка терпеливости. Ее модель поведения предполагала ожидание, и подчас ожидание было долгим и выматывающим. Но не сегодня. Потому что вот уже его губы касаются ее шеи, мурашки суетливой толпой разбегаются по коже, дыхание становится прерывистым, рассудок медленно утрачивает над ней свою власть. Незнакомый пока еще запах незнакомого пока еще тела. Острота первого, изучающего поцелуя. Подушечки пальцев становятся очень чуткими, как будто все нервные окончания вылезли на поверхность, чтобы уловить даже самые тонкие ощущения от прикосновений ее рук к чужой коже. Возбуждение разливается по ее телу, заполняя чем-то горячим и терпким все полости, истончая кожу, ударяя разрядом в губы, соски, клитор. Время мыслей и чувств кончилось, началось время ощущений. <br /><br />Огонек его сигареты троится у нее в глазах. Она уже тут, но еще там. Она уже способна произносить какой-то связный текст, но еще не получается его услышать и понять, о чем он. Тело вибрирует, и от этого чуть подрагивает сигарета в ее пальцах, и горло отказывается проталкивать дым в легкие. Ей уже немного стыдно за неуправляемую дрожь, но еще не получается понять, что вокруг темно, и этой дрожи не видно. Она так и не успевает осознать эту мысль, потому что опять ее настигают руки, губы, запах, разряд в самые уязвимые ее места. <br /><br />Тяжесть расслабленного горячего и влажного тела, вдавливающего ее в подушки старого дивана возвращает ее в здесь и сейчас. Здесь и сейчас тихо и темно, поэтому нет ни времени, ни пространства, не за что зацепиться, чтобы их привязать к этому здесь и сейчас. Цоканье каблуков за окном резким движением выдергивает ее рассудок из темных глубин, и на нее обрушиваются недодуманные раньше мысли, а сразу за ними и чувства. Она становится собой. Она начинает дышать, осознавать, хотеть курить, искать очки. <br /><br />Ночные улицы пусты. Они идут рядом, он говорит, она не слушает. Она сосредоточена и растеряна. Она пытается поймать молниеносно мечущиеся в голове мысли и расставить их в правильном порядке. Итак, как, почему, зачем и что в итоге? Как? Да вот так. Полгода выжидания, намеков, нерешительности, опасений, невозможности решиться. Длинный, извилистый путь к тому, что обязано было стать логичным звеном в цепи контактов с этим человеком. Почему? Потому что сначала все пошло совсем не так, непривычно, непредсказуемо, и она захотела использовать эту непривычность и попытаться в традиционной ситуации первого соития получить нечто совершенно новое, неизведанное. Зачем? А затем, что лишь совсем недавно ее осенило: самое прекрасное, самое яркое, самое важное в первом сексуальном свидании – это не удовольствие, не физиологическая разрядка, не оргазм, а прохождение пути из пункта А, в котором есть ты и он, разные или похожие, далекие или близкие, понимающие друг друга или нет, но все равно всегда от-дель-ны-е, в пункт Б, в котором ваши тела, запахи, вибрации, ощущения, сами сущности становятся е-ди-ным целым, пусть ненадолго, но зато искренне и по-настоящему. Вот этот путь от А к Б ты никогда раньше не проходила осознанно, чувствуя каждый шаг, наслаждаясь каждой секундой. Как отказаться от искушения пережить это? И что же в итоге? Путь пройден, пункт Б уже позади. Ты отдышалась, осознала, покурила и надела очки. Тебе впервые это удалось: смакуя каждый момент, не торопясь к финалу, прожить, продышать, продрожать этот путь. Ты ощутила момент, когда 1+1 стало равно одному. Но все равно так и не поняла, как это происходит, зачем, почему, и что в итоге. И теперь твои мысли мечутся в твоей голове, и сколько не лови их, сколько не расставляй в разном порядке, понимания не случится. Всё зря. Всё зря?<br /><br />Прощальный поцелуй, и вот поезд метро увозит ее прочь от ночных улиц, от маленькой комнатки с пятнами от шампанского на потолке, от стука каблуков за окном, от некогда до блеска отмытой пепельницы. Этот вечер кончился. А она так и забыла решить: точка или многоточие urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:2658 2009-04-14T20:17:09Z 2009-04-14T20:17:09Z Они были вместе целую вечность. <a name="cutid1"></a>Сначала три года жили вдвоем, не особо заморачиваясь темой оформления отношений, потом стали ждать рождения дочки, и это заставило их все-таки выйти из тени и дать государству шанс создать из них ячейку общества. Сейчас у них был свой дом, 15-ти летняя история существования вместе, две любимые дочки. Не обходилось без ссор, обид, скандалов. Но все ссоры и скандалы накатывали и откатывали, как ленивые волны на морской берег, не оставляя следов и разрушений.<br /><br />Сегодня воскресный день они проводили вдвоем: девчонки ушли в гости. Это случалось настолько редко - целый день вместе, вдвоем, - что не радоваться такой возможности она не могла. Но именно сегодня радоваться получалось не очень. Радость подминал под себя страх, который с недавних пор поселился в ней, этот страх медленно, но очень упорно заполнял все полости ее жизни: отвлекал иголочками в сердце от работы, заставлял каменеть все тело во время семейного ужина, обдавал жаром, стоило о нем вспомнить на улице или в гостях, лишал даже надежды на оргазм. Появился он не так давно, недели две-три назад, ночью. В момент, когда любимый и всегда желанный муж сдавленно охнул, дернулся всем телом и расслабленно упал на нее, придавив к матрасу. Вот именно в этот самый сладкий и самый любимый ее момент она вдохнула жаркий запах разгоряченного мужского тела и впервые ощутила ужас и панику. Запах был незнаком. Он, несомненно, был мужским, насыщенным, пряно-острым, но он был совсем чужим. Она провела рукой по спине мужа, на которой за долгие годы изучила каждую родинку, каждый позвонок, и не узнала ощущение: подушечки ее пальцев совершенно точно касались этой кожи впервые. Тем временем мужчина приподнялся и тяжело упал набок рядом с ней. Она напряглась, сделала глубокий вдох и открыла глаза, чтобы увидеть дорогое лицо с чуть кривым, когда-то давно сломанным носом, густыми бровями, тонкими, но очень нежными губами. Она смотрела и на нос, и на брови, и на губы и не узнавала их. Страх ледяной глыбой заворочался где-то внизу живота и раскаленным шаром взорвался в голове. Она хотела вскочить, закричать, убежать, проснуться, но ничего из этого сделать не могла: глыба и шар парализовали ее мышцы, волю, мысли. «Спокойной ночи, лисенок!» - сонным голосом пробормотал незнакомец и по-хозяйски погладил ее живот. <br /><br />Утром она, отпихивая в шутку мужа от раковины, чтобы первой умыться и почистить зубы, уже не могла вспомнить: ночной страх приснился, привиделся или был на самом деле? И, если это не сон, то что на нее тогда нашло? Ведь, проснувшись, она увидела рядом не пугающего чужака, а родного и любимого мужа. Несколько дней пронеслись стремительно: аврал на работе, подготовка к экзаменам у старшей дочери, начало первой любви у младшей, сломавшаяся стиральная машина – все это заставило ее полностью забыть о жутком ощущении ледяной глыбы внизу живота и раскаленного шара в голове. А потом случились выходные, можно было расслабиться, и в пятницу вечером она особенно долго провозилась в ванной, подготавливая свое тело к ночным супружеским забавам. И вот тогда ночью это все повторилось: неузнавание, паника, желание сбежать и спрятаться от неведомо откуда взявшегося незнакомого мужика. С того момента страх ее уже больше не отпускал, он то наваливался всей своей душащей тушей, то чуть-чуть отпускал поводок, но не давал о себе забыть. Она то пыталась подобрать слова, чтобы рассказать об этом кому-то, поделиться в надежде, что в ответ получит рецепт избавления от кошмара или хотя бы утешение, то замыкалась в себе, считая себя сумасшедшей и ожидая развития болезни. Никогда раньше ни в чем не отказывая мужу в постели, она стала придумывать все новые и новые причины для того, чтобы не заниматься сексом. Муж поначалу реагировал спокойно, потом начал обижаться, а то и злиться, хлопая дверью и уходя спать в гостиную. Тогда же, когда отвертеться от выполнения супружеской обязанности не получалось, она чувствовала, что муж как-то иначе стал любить ее: более бурно, яростно, теряя над собой контроль, чего раньше никогда не бывало. И таким странным для себя поведением он каждый раз приближал момент, в который превращался в чужого и непонятного. Теперь наваждение обрушивалось на нее не ближе к концу любовного акта, а все раньше и раньше. Поэтому иногда она чувствовала себя изнасилованной или еще хуже – проституткой, которой приходится терпеть ласки случайного клиента. <br /><br />И вот теперь целый день только вдвоем. И, конечно, муж потащит ее в постель, потому что явно соскучился, а она не может даже сослаться на усталость или неспящих в соседней комнате девчонок. Она стояла у плиты, переворачивая сырники на сковородке, и пыталась придумать уважительную отмазку и на сегодня.<br /><br />В прихожей хлопнула дверь, и больше никакие звуки не раздавались оттуда. Муж куда-то пошел? Что-то случилось? Она вышла в пустой коридор и сразу увидела исписанный лист на зеркале.<br />«Лисенок! Мне тяжело далось это решение, но сейчас я уверен, что оно правильное. Я ухожу. Нет, не думай, я не нашел себе другую, потому что никакая другая не может оказаться лучше тебя. Но я запутался. Я чувствую себя предателем, меня сжигает стыд все последнее время. Не знаю, поймешь ли ты меня… Ты попробуй, пожалуйста. Какое-то время назад со мной стало твориться что-то странное: в наши с тобой ночи, когда мы любили друг друга, я вдруг перестал узнавать тебя, видя, слыша, ощущая на твоем месте совсем другую женщину. Я не знаю, что это: болезнь мозга или что-то еще… Но так было и так есть. Прости меня, но эту другую женщину, в которую ты превращалась, или мой рассудок превращал тебя, я хотел так, как никогда не хотел ни одну женщину в этом мире. Я сходил с ума от силы этого желания. Я не мог толком работать, спать, ходить по улицам. Проснувшись утром, я начинал с нетерпением ждать ночи, когда мы с тобой окажемся в постели, и я смогу выпустить на свободу свое неуемное желание обладать нет, не тобой, а этой самой незнакомкой. Я уверен, что ты почувствовала то, что со мной происходит. Ведь именно поэтому ты старалась избегать секса, да? Смешно: я, ни разу тебе не изменив, изменял тебя последнее время постоянно. Даже тогда, когда ты отворачивалась и засыпала, я лежал рядом и представлял, как трогаю, целую, ласкаю, люблю чужую женщину, которой, наверное, и в природе-то не существует. Я пытался как-то бороться, не разрешал себе думать о ней, пытался по ночам, обнимая тебя, видеть только тебя. Но у меня не получалось. И я так больше не могу. Я понимаю, что ты можешь не поверить и решить, что я сейчас придумываю фантастическую историю, чтобы как-то оправдать свой уход. Но я честен сейчас, как никогда. Прости, если сможешь. Вещи заберу потом. Девчонкам все как-нибудь объясню сам. Люблю тебя.» urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:2544 2009-04-14T20:15:06Z 2009-04-14T20:15:06Z Она нервничала. <a name="cutid1"></a>Она и раньше переживала, когда Олег уезжал на дежурство: все-таки, двенадцать часов за рулем, ответственность за скорость доставки тяжелого пациента в больницу, то гололед, то туман, да еще и машина опасная, почти без капота…, но сегодня она нервничала совершенно особенно. Сейчас она – обычная девчонка с рыжей тяжелой косой, дочка родителям и подруга друзьям, а завтра в это время она будет уже мужниной женой, взрослой женщиной. А Олег – ее мужем. «Только бы ночь была спокойной!» - твердила она, то садясь на диван и открывая книгу, то меряя комнату шагами, то прижимаясь лбом к холодному оконному стеклу. За окном ничто не напоминало спокойную ночь: мела пурга, дороги были засыпаны мокрым снегом, а на фоне этого буйства природы она видела свои тревожные глаза, и пальцы, нервно теребящие мочку уха. Часы показывали, что до конца дежурства Олега осталось четыре часа, а до ее свадьбы – восемь. Она опять села на диван, открыла книгу, пробежала глазами по странице и вдруг зацепилась. Книга была читана не раз, но раньше она почему-то то ли пропускала этот кусок, то ли читала, но невнимательно. Сейчас же эти строки заставили ее перечитать их снова, а потом еще раз. «У нас всех есть немного чувственного опыта, который иногда посещает нас - то, что мы говорим и делаем сейчас, уже было сказано и сделано раньше – в отдаленном времени, в нашем бывшем окружении, в тени прошедших лет, теми же лицами, объектами и при тех же обстоятельствах – отсюда наше совершенное знание того, что будет сказано дальше - так, будто мы это внезапно вспомнили!» «Дежа вю», – прошептала она, припомнив, как с ней самой случалось такое и не раз. Ее всегда страшно изумляли вот такие моменты: когда откуда-то накатывала волна знания, что произойдет в следующую секунду, ощущение, что все это уже было, было с ней, в реальности. Проходила секунда, и с ней исчезали и волна, и ощущение. Но изумление оставалось еще надолго. Она опять подошла к окну, вглядываясь в застекольный снежный мир и рассеянно думая о том, в какие моменты посещали «дежа вю» Диккенса, написавшего об этом так точно. На подоконнике заворочалась телефонная трубка, вибрацией показывая звонок. Сердце екнуло, она протянула руку к трубке, и именно в этот момент ее накрыла волна воспоминания, о которой она думала минуту назад. За секунду она вспомнила все, что произойдет дальше: запинающийся голос в трубке, страшная боль, которая пронзит ее насквозь, ее сдавленный вопль: «Оле-е-е-е-г! Не-е-е-е-е-е-т!», упавшая на пол трубка телефона, и она, оседающая на пол, убитая услышанными словами.<br /> «Привет! – услышала она в трубке знакомый голос. – Как ты там? А меня с дежурства отпустили по случаю завтрашнего события. И даже до дома довезут. Так что я тебя целую, люблю и надеюсь, что до завтра ты не сбежишь от страшной перспективы стать моей женой.!» Она слизывала слезы, текущие по щекам, улыбалась, шептала в трубку какие-то смешные нежности и не видела, как ее отражение в темном стекле прижало к уху такую же трубку, дернулось, раскрыло рот в немом крике, уронило телефон и осело куда-то под карниз…. urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:2161 2009-04-06T05:57:12Z 2009-04-06T05:57:12Z Она давно была одна. <a name="cutid1"></a>Не потому, что ей хорошо было одной и не потому, что никому не хотелось быть рядом с ней, а по той идиотской причине, которой многое можно объяснить в жизни любого человека – так получилось. С мужем она рассталась уже года два как; потом, чтобы пережить смену образа жизни, она утопила себя в работе, перестав бывать где-то кроме офиса и своей квартиры. На работе же с мужчинами было туго: они делились на две почти равные группы – либо фанатично женатые, либо круглые идиоты. Ну, вот так не повезло. Поэтому она и была одна, давно привыкнув к своему состоянию, но иногда просыпаясь в слезах жалости к себе. <br /><br />И тут вдруг Кирилл. Он буквально подобрал ее на улице, когда она разбила очки и, сильно щурясь, пробиралась по скользкой зимней улочке к своему дому. Пробиралась, поскользнулась и рухнула в придорожный сугроб. А тут он: высокий, сильный, галантный. Поднял, отряхнул, предложил проводить. По дороге они заговорили, и она впервые ощутила чувство неприятной тревоги, как будто когда-то она уже слышала этот голос, и с ним были связаны на редкость нерадостные события ее жизни. Но интерес к новому знакомому перевесил эту тревогу.<br /><br />Кирилл проводил ее до квартиры и как-то вдруг вошел в ее жизнь. Вскоре они уже регулярно болтали по телефону, гуляли по набережной, ходили на выставки, вместе ужинали, а иногда и завтракали. С Кириллом ей было хорошо, спокойно, тепло, вот только довольно часто ложкой дегтя становилось то самое еле уловимое чувство тревоги при звуке его голоса. Она уже не один час потратила на попытки вспомнить, что случилось в ее прошлом, связанное с этим голосом, но совершенно безуспешно. Иногда ночью, засыпая, она думала, что тревога эта – подарок ее подсознания, и связан он с каким-то кошмарным сном. Днем же она просто отмахивалась от этой загадочной истории, пытаясь спрятать ее поглубже в свою память, чтобы не портить «здесь и сейчас». <br /><br />Время шло. Кирилл уже перевез к ней все свои вещи, и редкие ночи они проводили порознь. Она даже успела забыть о том, как это – быть одной. Вечером, запирая офис и идя к автобусу, она искренне радовалась тому, что через полчаса войдет в свой дом, в котором горит свет, пахнет ужином и ее ждет любимый мужчина. Да, они говорили о любви, сделали взаимные признания, даже по такому случаю обменялись маленькими подарками: он надел ей на руку тонкий серебряный браслет, она же протянула ему коробочку с ужасно дорогими, но очень стильными часами.<br /><br />Мама и подруги были за нее очень рады и листали журналы с моделями модных платьев, чтобы выбрать себе наряд к ее свадьбе. Да она и сама чувствовала, что разговор о браке не за горами. Они оба были уже не очень юными, у обоих за плечами по одному неудачному браку, оба хотели семейного покоя в своем доме, наполненном детскими голосами. Она не видела причин, почему бы им и не осуществить свои мечты вместе. Вот только… Вот только чувство тревоги так и продолжало возникать, вселяя в ее душу какой-то страх, лишая ее покоя. <br /><br />Вечером Кирилл встречал ее дома красиво накрытым столом с аппетитно пахнущим пловом, бутылкой вина и связкой шариков под потолком. И она тут же поняла – сейчас. Сейчас он заговорит о свадьбе, попросит ее руки, она ответит: «Да», они отметят это событие, а завтра уже отправятся подавать заявление. Пока она раздевалась и мыла руки, она успела мысленно накидать список свадебных гостей. Они сели за стол, он разлил вино по бокалам, взял ее за руку и произнес те слова, которые должны были быть произнесенными. И вот тут впервые она не смогла отмахнуться от привычного уже чувство тревоги. Не смогла. Беспокойство, страх, предчувствие беды накрыло ее с головой. Она выслушала его искренние и очень теплые слова, помолчала и, твердо глядя ему в глаза, произнесла: «Нет, Кирилл. Я не выйду за тебя замуж».<br /><br />Она опять давно была одна. Не потому, что ей хорошо было одной и не потому, что никому не хотелось быть рядом с ней, а по той идиотской причине, которой многое можно объяснить в жизни любого человека – так получилось… urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:1821 2009-04-04T22:22:09Z 2009-04-04T22:22:09Z - Добрый вечер! Могу ли я поговорить с Наташей?<a name="cutid1"></a><br />- Здравствуйте, Вы с ней уже говорите.<br />- Простите?<br />- Я - Наташа. Чем могу быть полезной?<br />- Надо же, вот как бывает: судя по Вашему голосу, Вы - не та Наташа, которой я звоню. Это 145-30-49?<br />- Увы, нет.<br />- Простите.<br />- Всего доброго.<br />Они одновременно положили трубки. Она спокойно, даже с облегчением, потому что все ее мысли вот уже несколько часов были заняты предстоящим разговором со своим мужем. Он - с сожалением, поскольку той самой нужной Наташе звонить не очень-то и хотелось, но он обещал и не хотел обманывать, а голос ЭТОЙ Наташи его зацепил чем-то с первых звуков. Он бы с удовольствием поговорил бы с ней еще, а там, дай Бог, может и получилось бы чего.<br />Его имя было Андрей. Он дожил до своих двадцати девяти лет вполне благополучно, без особых резких поворотов судьбы, без серьезных потерь и невзгод. Женат никогда не был. А зачем? Его ум, располагающая внешность, даже некий шарм, умение общаться с людьми и как-то по-особенному смотреть в глаза собеседнику, и главное - собеседнице, давали ему возможность оказываться рядом с самыми привлекательными женщинами городка, в котором он жил, и быть с ними столько, сколько этого хотел он. Он не был подлецом или пикапером. Все его женщины оказывались в его постели по их взаимному желанию, расставался он с ними всегда вполне достойно: умел, бросив женщину, создать у нее ощущение, что это ее решение, которому он нехотя подчинился. Та самая Наташа, которой он звонил, возникла на его пути случайно, во время его трехдневной командировки в Москву. Она встретила его в приемной большого начальника, к которому он, собственно, и приехал. Начальника, как водится, пришлось подождать, и за это время он очаровал юную Наташу забавными байками о жизни провинциального городка. Она сама предложила ему как-нибудь созвониться, и протянула розовую визитку с ее контактами. Он не стал отказываться, взял, позвонить обещал. И вот, ошибся в какой-то цифре, набирая номер, и попал к совсем другой Наташе, женщине с волшебным голосом.<br />А совсем другая Наташа доживала последние минуты в браке. Придет муж, она спокойно, именно спокойно, без истерик и слез, скажет ему, что чаша полна, возьмет сумку и чемоданчик и поедет к сестре Аньке, чтобы забиться в угол, поплакать всласть, напиться, заснуть, и проснуться свободной женщиной двадцати семи лет. А пока она сидела все так же на полу, у низкого телефонного столика и готовила свою прощальную речь. «Ты, - скажет она мужу, - никогда не был для меня каменной стеной. Никогда не был защитой и опорой, с первого дня нашей жизни я привыкала решать свои, да и твои проблемы сама. Я не роптала, я знала, что ты такой, и я любила тебя такого, и была готова тащить на себе весь груз: зарабатывать деньги, общаться с сантехниками, таскать сумки с продуктами, успокаивать во время истерик твою маму, бегать по издательствам и уговаривать редакторов хотя бы почитать твои рукописи, варить тебе кофе по ночам и спать под стук твоей пишущей машинки. Я была готова на это, и я делала все это. Потому что любила тебя. Но любовь иногда похожа на саженец молодого дерева - если к нему не привязать опору, он упадет под порывом ветра и больше не поднимется. У моего саженца опоры не было, дерево упало, любовь засохла и превратилась в валяющуюся под ногами сухую ветку. Поэтому я ухожу». Все было именно так, она уходила сама, сознательно, окончательно поняв, что к этому болезненно самолюбивому, творчески одаренному, абсолютно не практичному и эгоистичному, как все талантливые люди, человеку она не испытывает больше ни любви, ни страсти, ни желания, ровным счетом ни-че-го. Но все равно было больно. Больно и обидно, что так глупо все получилось, что оказались правы все ее друзья, которые при известии об ее свадьбе с ним, крутили пальцем у виска и смотрели на нее с жалостью. А она тогда только отмахивалась, да отшучивалась, не желая обижать друзей и будучи абсолютно уверенной, что проживет с избранником долгую счастливую жизнь, и как в сказке, умрет с ним в один день. Не получилось. Ни сказки, но долго счастливой жизни.<br />Наташе ужасно хотелось курить, но совсем не было сил встать с пола и дойти до кухни, где она всегда курила в форточку, чтобы не нанести вред и так нездоровым бронхам мужа.<br />Андрей тоже сидел на полу. Он часто сидел на полу, так ему было комфортнее, пол и стена обеспечивали ему опору, он не зависел от подушек, подлокотников, пуфиков под ноги и другой подобной мягко-мебельной ерунды. Он сидел на полу и разглядывал одиннадцать цифр на дисплее телефона. Одиннадцать цифр, которые он набрал несколько минут назад, и которые подарили ему волшебный голос не той Наташи. Позвонить? А что сказать? А если она рассердится? А если трубку возьмет кто-то другой? Не звонить? Ну, тогда к завтрашнему дню она совсем забудет о его ошибочном звонке, и потом будет совсем невозможно начать разговор, зацепиться будет совсем не за что. Пока в голове шебаршились, толкаясь локтями и отпихивая друг друга, противоречивые мысли, его пальцы уже нажимали кнопку за кнопкой.<br />- Алло. Наташа? Это опять я. Помните, я недавно звонил, не туда попал?<br />- Да, я Вас слушаю.<br />- Знаете, я передумал, не нужна мне та Наташа, другая. Не хочу с ней разговаривать. Я хочу с Вами.<br />- Польщена. Но, увы, боюсь, что сейчас из меня плохой собеседник получится.<br />- Вы заняты? Спешите? Извините, если я Вас отвлекаю.<br />- Нет, я не занята, я не спешу, я просто сижу на полу.<br />- Вот и я на полу. У Вас там на полу что? Ковер? Паркет?<br />- Линолеум.<br />- Наташа, Вам плохо? Мне почему-то кажется, что Вам очень плохо.<br />- Да, мне плохо.<br />Они проговорили тогда несколько часов. Наташин муж где-то застрял и домой не спешил. А Андрей наслаждался ее голосом, с каждой минутой буквально влюбляясь в него. Она рассказала ему о своем браке и о своем решении. Он говорил о работе, о маме, о своих романах. Разговаривать было легко, так разговаривают попутчики в поезде, зная, что судьба свела их всего на несколько часов, а потом каждый нырнет в свою жизнь, и вряд ли когда-нибудь они опять окажутся в одном вагоне. Она дала ему свой новый номер, телефонный номер сестры, а он так и не назвал ей своего имени. Потом эти их телефонные разговоры стали для них привычным, почти еженощным занятием. Иногда она была уставшей, и тогда разговор длился не больше получаса. Но чаще они забалтывались до двух-трех часов ночи. Он звонил и говорил: «Ну, здравствуй, это я». А на прощание обязательное: «Ну все, брысь спать немедленно!» У нее была плохая память на голоса, она вечно не узнавала по телефону подруг, приятелей, да что там приятелей - даже визгливый голос бывшей свекрови не врезался ей в память, поэтому с Андреем она ориентировалась на его постоянное: «Ну здравствуй, это я». Наташа потихоньку оживала после развода, кровь по ее венам начала течь веселее, улыбка все чаще трогала ее губы. Андрей, чтобы не иметь затруднений с оплатой счетов за междугородние разговоры, с головой ушел в работу, тратя на нее все время, оставляя пять часов на сон и еще несколько на телефонные разговоры. В транспорте или в магазине он по привычке обращал внимание на соблазнительных девушек, но как-то именно по привычке, не испытывая особого трепета и желания подойти и завязать разговор. Разговоров в его жизни хватало. Он и не представлял, что способен месяцами каждую ночь говорить с одним и тем же человеком, и эти разговоры не наскучат, не будут тяготить, а трубку класть каждый раз он будет с нежеланием и сожалением. В какой-то момент он вдруг понял, что этих разговоров ему невыносимо мало, что ему хочется не только слышать Наташин голос, но и видеть, как шевелятся ее губы, как смотрят ее глаза, как она убирает со лба длинную челку, как ходит, дышит, сидит, улыбается. Однажды он очень осторожно, боясь ее смутить или напугать, заговорил о возможности встречи. Наташа не испугалась, спокойно и просто ответила, что была бы рада его увидеть. В следующую ночь он назначил ей их первое свидание: «В субботу, в Москве, у «Шоколадницы» на «Октябрьской». Я буду с цветами, в очках и в ярко-зеленом галстуке». Этот галстук ему когда-то давно подарила очередная его девушка, носить его из-за дикого цвета было невозможно, зато теперь пригодится. А потом, встретившись с Наташей, он его сразу снимет, чтобы не позорить себя и ее.<br />На следующий день, в четверг, после традиционного ночного разговора он рванул на вокзал. Он специально решил приехать в Москву еще в пятницу, чтобы там, на месте, придумать, как он будет развлекать женщину с волшебным голосом, он очень хотел поразить ее, заинтересовать, не ударить в грязь лицом, поэтому их первый вечер надо было продумать очень тщательно. Он помнил, что самый успешный экспромт всегда тот, который грамотно подготовлен заранее.<br />Наташа была не так спокойна, как она демонстрировала это своему собеседнику по телефону. Она успела подсесть на ночные разговоры, как на наркотик. Она понимала, что именно благодаря им она так быстро и довольно легко пришла в себя после разрыва с мужем, опять почувствовала на губах вкус жизни. Наташу очень интересовал ее собеседник, за месяцы еженощных бесед она, кажется, влюбилась в него. И предстоящая встреча ее и пугала, и радовала одновременно. Наташа не была дурой, не была наивной романтической девочкой и понимала, что разговоры - разговорами, а личное впечатление, внешность, фигура, походка для мужчины все равно всегда остается важным и даже основополагающим. Она боялась не понравиться, особых оснований к этому у нее не было, но пара лишних килограммов на бедрах, противные морщинки на лбу, не очень красивая форма пальцев, которые она почти не замечала, привыкнув, в обыденной своей жизни, сейчас стали просто вопиющими недостатками, которые могут помешать ей произвести нужное впечатление на мужчину. Конечно, за чуть более суток, которые оставались до встречи, избавиться от этих безобразий не удастся, но прийти на свидание хотя бы прилично одетой она обязана. А для этого, ничего не попишешь, придется устроить рейд по магазинам, поскольку она даже припомнить не могла, когда последний раз покупала себе что-то из одежды, ее вполне устраивали три пары любимых джинсов и многочисленные маечки да свитерки. Наташа в пятницу пораньше отпросилась с работы, сославшись на плохое самочувствие, и, кстати, ни чуть в этом не соврав, потому как, кажется, она немного простудилась, из-за чего сел голос и говорила она свистящим полушепотом. Вырвавшись из офиса, она отправилась в «Мегу», где уж точно сможет найти что-то и симпатичное, и по карману. По магазинам она ходить не любила, даже несмотря на свое женское естество. Поэтому, обойдя два-три бутика и купив блузку, юбку и шейный платок, она решила устроить перерыв перед последним броском за подходящей к свежекупленной одежке обуви. Она устало доплелась до ресторанного дворика и встала в очередь к прилавку «Макдональдса». Очередь двигалась споро, ее быстро обслужили, водрузив на поднос стакан с колой, чизбургер, пакетик картошки и клубничный коктейль. Оставалось донести до свободного столика свой ужин, три пакета с покупками, сумку и зонтик-трость, который был ужасно неудобен в эксплуатации, но который она нежно любила и менять на что-то более компактное отказывалась. Ей почти удалось без потерь добраться до стола, но, конечно, в последний момент, когда поднос уже был поставлен, а зонтик повешен на спинку стула, ее сумочка зацепилась за что-то сзади, слетела с плеча и, в полете раскрывшись, вывалила все свое содержимое на всеобщее обозрение. Наташа ринулась быстро подбирать бумажки, документы, ключи, помаду, пудру, тампоны, запасные гольфы и другие женские мелочи, которые слишком интимны, чтобы вот так валяться на полу под ногами у посторонних людей. Вскоре сумка, заполненная всем, чем ей полагается быть заполненной, лежала на стуле рядом, пакеты стояли на полу, чизбургер был освобожден от обертки, можно было расслабиться, поесть и попредставлять, каким будет завтрашнее свидание.<br />«Извините, это, кажется, Ваше»? - отвлек ее от мыслей мужской голос. Она подняла глаза, мужчина протягивал ей карманную игольницу, которая тоже еще совсем недавно была в сумке, а потом, видимо, куда-то укатилась. – «Спасибо», - просипела Наташа и убрала беглянку на место, во внешний карман сумочки. – «Не за что. У Вас что-то с горлом?» - спросил незнакомец. – «Да, немного». – «Хотите леденец от боли в горле? Я как раз только что купил».- «Благодарю, но не надо. Я доберусь до дома и буду лечиться». – «Ну, тогда выздоравливайте». – «Спасибо. Всего доброго». Мужчина отошел. Наташа опять обратила внимание на чизбургер и хотела было снова отдаться мыслям о завтрашнем дне, но что-то ей мешало, что-то не давало сосредоточиться, почему-то перед глазами до сих пор стоял галантный незнакомец. Она и видела-то его всего минуту-две, но сразу обратила внимание на кучерявые густые волосы, на чуть насмешливый, но как-то по-доброму насмешливый взгляд, на красивые руки с длинными пальцами, на белую водолазку, которая очень шла ему. «Черт, о чем я думаю?! Мне еще туфли покупать, а завтра вставать чуть свет, чтобы в парикмахерскую успеть, а я тут расселась, о мужике каком-то размечталась». Она быстро доела сэндвич, глотнула колу, решительно отодвинула стакан к коктейлем, и, взяв все пакеты и сумку, пошла искать обувной магазинчик.<br />Нужные туфли нашлись быстро, элегантные, недорогие и идеально подходящие по цвету и фасону к купленному наряду. Наташа облегченно вздохнула и вышла из бутика, соображая, в какую сторону ей двигаться, чтобы выйти из магазина.<br />- Простите, это опять я. А Вы зонтик забыли.<br />Она обернулась, к ней обращался все тот же молодой человек из «Макдональдса», который вернул ей игольницу. В руках он держал ее зонт.<br />- Спасибо Вам еще раз. Что-то к вечеру во мне уровень рассеянности повысился.<br />- Ничего, бывает. Может, Вы мне тоже поможете? Так сказать, в ответ?<br />- Если смогу - конечно.<br />- Что-то я тут заблудился, вроде шел к выходу, а выхода все нет и нет. Не покажете, как отсюда выбраться?<br />- Да, обязательно. Я тоже на выход, пойдемте.<br />Он решительно забрал ее пакеты и они рядом, но молча, пошли между странных, растущих прямо посреди магазина деревьев. Внутри Наташи все дрожало, она и не думала, что так обрадуется этой неожиданной встрече. «Кажется, я попалась, - повторяла она. - Да дурость какая-то, не любовь же это с первого взгляда. А что тогда? Только оттого, что ты идешь рядом с ним, у тебя в животе распускается роза, в голове пузырится шампанское, в ушах поют ангелы, только искр из глаз не хватает». «Да что это со мной? - думал в это время мужчина с красивыми пакетами в руках. - Я не могу на нее не смотреть. Прекрати, отведи глаза, вон лучше на витрину попялься. Нет, не получается. Я как будто пью, то что вижу. Пью и пьянею. Ну что за бред! Ладно, дойдем до выхода, там попрощаемся и все, конец наваждению!»<br />Они дошли до выхода, потом до автобусной остановки, но уже не молча, а шутя над раскрывшейся сумкой, над ее зонтом, который за все цеплялся, над толстяком, который нес в обнимку огромный фикус, вместе дождались маршрутку, доехали до метро, продолжая разговаривать, но внутрь не вошли, решив, что им обоим не помешает глоток хорошего кофе, и зашли в какую-то кофейню. Он уже перестал сопротивляться потребности смотреть на нее, не отрываясь, она же уже успела смириться, что да, это любовь с первого взгляда. Наташа вовсю наслаждалась разговором и распускающейся розой в ее животе, лишь иногда, как-то мельком, проскакивала мысль о завтрашнем свидании, но Наташа даже не успевала толком об этом подумать, мысль сама исчезала из ее головы. Оба они опомнились лишь тогда, когда до закрытия метро осталось полчаса. Наташа быстро вырвала листок из записной книжки и написала свой номер. Он бережно убрал его в паспорт, положив рядом с карточкой на метро. Они вместе доехали до пересадки и там расстались. Уже подходя к дому, Наташа смогла как-то утихомирить свои эмоции и начать мыслить трезво. Она уже нисколько не сомневалась - с ней произошло то, что бывает только в книгах и киномелодрамах, она влюбилась мгновенно и страстно. И кажется, взаимно. Но завтра у нее свидание с другим, с которым теперь уже точно ничего не склеится, тогда стоит ли и встречаться? Честно ли будет прийти на свидание, зная, что она уже любит, любит другого. Нет, это неправильно, нехорошо. Если он сегодня, как всегда, позвонит, она сразу, не растягивая мучительный момент, все ему и расскажет. Он поймет, он нормальный мужик, он оценит ее честность, и зла держать не будет.<br />Тот, в которого так стремительно влюбилась Наташа, в этот момент подходил к гостинице, размышляя о том, что же теперь ему делать-то? Он понимал, что новая знакомая его зацепила, зацепила крепко, возможно, это даже любовь. У него до сих пор начинают дрожать руки, стоит ему только вспомнить ее взгляд, ее немного пухлые губы и такие маленькие, очаровательные пальчики. И имя. Опять Наташа, просто рок какой-то. А как быть тогда с той, с которой он собирался провести завтрашний вечер? Порядочно ли будет сидеть с ней в кафе, что-то говорить, гулять с ней по московским улицам, а самому каждую секунду вспоминать глаза, губы, пальчики совсем другой женщины? В такой ситуации ему еще оказываться не приходилось, но что-то подсказывало, что так нельзя, что это подло, это предательство. «Лучше уж отменить встречу, раз так оно все сложилось. Все честно рассказать, а потом, завтра позвонить моей Наташе и с ней встретиться вечером».<br />Поднявшись в номер, Андрей сразу же кинулся к телефону: было уже поздно, и он боялся, что Наташа уже спит и не возьмет трубку. Но трубку она взяла, сразу же, видимо, ждала его звонка. И он, как в омут головой, сразу же рассказал все: и то, что завтра не придет к «Шоколаднице», и то, что ничего у них не получится, и то, что чувствует себя последней сволочью, но смолчать будет еще хуже. Она в ответ лишь как-то сдавленно, шепотом произнесла: «Прощай тогда», - и повесила трубку. «Плачет», - подумал Андрей, и сердце сжалось. Но уже через минуту ему стало легко, влюбленность заполняла все его нутро, не оставляя место сожалениям, сочувствию, угрызениями совести. «Надо же, как все сложилось. Именно сегодня я встретил эту удивительную женщину. Именно сегодня, когда у меня еще есть время оборвать все нити с прошлым и прийти к ней свободным. Это хороший знак. Может это и вправду любовь, и о ней пекутся какие-то Высшие Силы?» - подумал Андрей, уже засыпая.<br />Утром он проснулся в чудесном настроении. Всю ночь ему снилась его Наташа, они даже занимались любовью в его сне, и это было просто потрясающе, беспредельно хорошо. Он, не торопясь, принял душ, выкурил первую сигарету, оделся и достал паспорт, чтобы набрать номер той, которая всего за несколько часов стала для него самым важным человеком на земле. Бумажки с ее телефоном на положенном месте не оказалось. Андрей пролистал весь паспорт, даже вынул его из обложки, клочка не было. «Ну конечно, му..ак, раздолбай, идиот! Ну, на кой ты положил бумажку рядом с метрошной карточкой!? Карточку в метро доставал? Вот и выронил! И что ты теперь будешь делать? Дебил, разпи..дяй, каких свет не видывал!» Ему хотелось долбиться головой в стену, выть по-волчьи, откусить себе в наказание пол-локтя, он все листал и листал паспорт в тщетной надежде, что, может быть, сейчас случится чудо, вмешаются те самые Высшие силы, и такой желанный клочок бумажки найдется между страничками. Но чуда не случилось. Чудес не бывает. urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:1574 2009-04-04T05:30:19Z 2009-04-04T05:30:19Z Жила-была девочка.<a name="cutid1"></a> Звали ее Аллочка, а папа называл ее - Аленький. Девочка росла, как и полагается всем девочкам, и доросла до девушки Аллы. Ну а оттуда и до Аллы Сергеевны недалеко. Вышла Алла Сергеевна замуж, да по любви, как в сказке, закончила институт и стала администратором в дорогой гостинице. Началась взрослая, вполне благополучная, настоящая жизнь. Отметила Алла Сергеевна свое тридцатилетие в кругу стареньких, но еще бодрых родителей, любимого и любящего мужа, близких подруг - красавиц да умниц и подумала она, моя посуду после ухода гостей, что все в жизни сложилось да сладилось, вот только ребенка бы еще родить. Подумала и заплакала, потому что вот это как раз и невозможно - еще пять лет назад врачи поставили жестокий диагноз - полное и абсолютно бесплодие. Ни зачать, ни выносить, ни родить ей не суждено. Много вариантов они с мужем перебирали - и мать суррогатную найти, и усыновить ребеночка, и отобрать сына у нерадивой племянницы, которая родила случайно, а теперь мается - ребенок ей только мешает, никакой радости от него, одни проблемы. Думали, думали, но так ничего и не решили.<br />Вытерла Анна Сергеевна слезы, домыла посуду да спать пошла. И приснился ей сон, будто встает она утром под звон осточертевшего будильника, идет умываться да причесываться, а к горлу тошнота подкатывает, голова кружится - чуть там, в ванной на коврик не упала. Вот такой сон - понимай, как знаешь. Утром поудивлялась Алла Сергеевна сну, да забыла - было бы что помнить, а то - тошнота, никакой романтики, лучше бы уже кошмар какой приснился, было бы что на работе рассказать. А дальше - больше: на следующую ночь во сне грудь заболела, через неделю сны с рвотой стали сниться. И догадалась Алла Сергеевна, что сны все эти ей на беременность намекают, все симптомы сходятся. Во сне она от токсикоза страдает, а наяву у нее и менструации вовремя приходят, и больше одной полоски на тесте ни разу не было. Так и стала жить: днем - работа, кофе с подругами, звонки маме, разговоры с мужем, а ночью, стоит заснуть, - походы в консультацию, покупки ползунков да распашонок, выбор врача и роддома. Никому Алла Сергеевна не говорила о своих снах, то ли все надеялась, что сны эти вещие и сглазить боялась, то ли просто слов не находила, чтобы рассказать об этом. Но спустя восемь месяцев, когда в снах своих оказалась она в больнице на сохранении, а кроватка, коляска, да столик пеленальный еще не куплены, не выдержала Алла Сергеевна и, смущаясь, да хихикая как над мелочью какой забавной, поведала она мужу о всех своих снах. Муж не рассмеялся в ответ, нахмурился, посмотрел внимательно и с испугом, да стал названивать приятелю, у которого были связи среди врачей-психиатров. А Алла Сергеевна уже сдерживаться не может - один раз обмолвилась, так и рвутся наружу рассказы о снах да переживаниях, с ними связанных. Подруги плечами в ответ пожали, да переглянулись озабоченно, мама в трубку заплакала, да стала опять про племянницу и ее годовалого Юрика говорить, муж ее на прием записал к светилу психиатрии. А она не пошла. И подругам звонить перестала. И маме сказала, что в командировку уезжает, на месяц, чуть было не добавила: «До родов». А муж сам в командировку уехал, сказал, что на месяц, получилось - навсегда. И дневная Алла Сергеевна стала на работе минутки урывать, да Спока читать, и Чарковского про роды в воду. А по ночам вязала чепчики да носочки, разговаривала с товарками с соседних коек, давление ежедневно мерила и под капельницами лежала. И родила-таки, раньше, чем думала, в ночь на восьмое марта. Девочку. Маленькую, но здоровенькую. Назвала девочку Зоей. А утром проснулась, оделась покрасивее, на работу побежала, по дороге купив себе огромный букет тюльпанов - на рождение дочери. Ходит Алла Сергеевна по гостинице, решает проблемы, на звонки отвечает, в компьютер данные заносит, а сама думает - как же там Зоенька, что с ней, ведь ребенка кормить надо, а до ночи еще далеко. И сердце ноет. Сбежала Алла Сергеевна с работы по случаю праздника, приехала домой и сразу в постель легла - заснуть по быстрее, да девочку свою увидеть, убедиться, что с ней все в порядке. Так и стала жить дальше - работу бросила, спать ложилась каждые три часа, чтобы дочку успеть накормить, про мужа и думать забыла, лишь иногда вспоминала, что надо бы все-таки сходить к светилу психиатрии, но с другой стороны - зачем, если все у нее в жизни, наконец, правильно стало, если все-таки пришло в ее дом счастье, которого и не ждала… urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:1337 2009-04-03T18:18:30Z 2009-04-03T18:18:30Z Мы сегодня увидимся?<a name="cutid1"></a><br />- Ну, если хочешь.<br />- А ты не хочешь?<br />- Тогда как всегда там же и тогда же.<br />Они не могли не видеться. Они когда два, когда один раз в неделю приезжали в съемную, почти пустую, и всегда пыльную квартиру на самой-пресамой окраине города. Приезжали, чтобы на время перестать быть собой, а стать чем-то другим, большим, неразрывным, совсем непохожим на него и ее. Стать, взлететь, облететь вокруг земли или слетать в Туманность Андромеды и вернуться обратно. А потом быстро расцепиться, открыть глаза и успеть сделать лицо раньше, чем оно появится на том, кто опять только что научился дышать рядом. Лицо делать надо было непременно, без этого никак нельзя. Потому что гордость и независимость превыше всего. Даже путешествий к туманностям. Не успеешь убрать из взгляда нежность и слезинку преданности, а с губ ласку улыбки, и все, пиши - пропало. Проигрыш по всем статьям, тут же через твою кошачью грацию и независимо торчащие уши вылезут совсем другие уши - собачьи, всегда готовые подставить себя под ладонь того, кто рядом. А независимость и гордость? Поэтому и делали лицо, оба, наперегонки. Однажды устали. Вот как-то оба и сразу. Он сказал: «Надо монетку кинуть. Если орел, то ты туда, я сюда, навсегда и больше никогда. Если решка, то опять же больше никогда. Никогда не расстанемся, будем вместе навсегда». Она кивнула. Монетку кинули. Оба наблюдали за тем, как, посверкивая, она переворачивается в воздухе, как падает на пыльный паркет и катится по нему к самому трельяжу. Наблюдали и лицо делали, потому что без лица пока никак нельзя. Монетка легла, увидели - решка. Он поймал и спрятал улыбку уголком губ, она волосы поправила привычно-кошачьим независимым жестом. Сошлись. Чтобы навсегда и больше никогда не. Тут и полеты закончились, потому что не до полетов, когда выяснить, наконец, надо самое главное - чья гордость и независимость больше прав имеет. И вот вместе они навсегда, и утром, и ночью, и днем, и вечером, а только того самого другого, цельного, большого из них больше не получается. Ни утром, ни вечером, ни ночью, ни днем. Потому что страшно очень себя в то самое целое отдавать, а вдруг один больше отдаст, а другой меньше? И тут же опять уши собачьи вылезут, и все, и больше в твою гордость и независимость никто не поверит. И придется послушно «да, милый» говорить или ведро мусорное во время футбола выносить. И одна чаша на весах перевесит, а вот это уже катастрофа, страшнее которой ничего и никогда. Одной скучной ночью проснулись они оба от одного и того же сна, в котором полеты вокруг земли и даже к Туманности Андромеды, посмотрели друг на друга, лица успев сделать, и опять монетку достали. «Если орел, то ты туда, я сюда, навсегда и больше никогда. Если решка, то опять же больше никогда. Никогда не расстанемся, будем вместе навсегда. Снова будем, как будто и монетки никакой не было.» Подпрыгнула монетка, повертела боками, покатилась резво, упала замертво. Орел. Она быстро слезы горлом поймала и поглубже в желудок проглотила. Он руки под одеяло спрятал, они же лицо делать не умеют. Спросил: «Навсегда и больше никогда?» Ответила: «Больше никогда. Навсегда!». Ушли. Он туда, она - сюда. И закрутились, завертелись жизнью. У него женщины каруселью. Одна ковриком стелется, другая - листом банным клеится, третья - воском в руках его тает. А ему ни ковры, ни листья, ни воск в прок не идут, радости не приносят, душу не трогают. У нее мужики штабелями, все как на подбор: успешные, красивые, умные, галантные, одинаково-деревянные, как полешки в дровяном сарае. И она с ними деревенеть начинает, забыла, когда последний раз плакала или смеялась. Нет, не вспоминала ничего и никого. Не жалела. Запретила себе вспоминать и жалеть. А потом и запреты надобность свою потеряли, само все забылось. А вот только увидела его мельком в толпе, в переходе метро, рванула поперек потока, за руку его схватила, глянула, а из глаз его собачьи уши торчат и видно по ним, что и мусор во время футбола вынести - раз плюнуть, и даже Даниэлу Стил вечерами вслух читать - с удовольствием. Да и ее глаза не лучше, всю кошачью томность растеряли, хвостик из них машет, смешной такой, бубликом и «да, милый» на нем крупными буками написано. А монетку доставать они так и не стали, сколько можно-то? Если только купить на нее чего, а так незачем вовсе. urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:1258 2009-04-02T20:04:29Z 2009-04-02T20:04:29Z Когда она была маленькая, <a name="cutid1"></a>она жила в старой большой квартире. В квартире водилось много чудес, там бродило много воспоминаний, но самым большим, живущим в прихожей чудом был шкап. Именно так, с «п» на конце, так его называл дедушка, а ему не верить нельзя, он сам этот шкап построил. Шкап был огромным. Когда она чуть-чуть подросла и научилась считать, она насчитала восемь дверок у шкапа, а дедушка говорил, что на шкап ушло три дуба. Она мечтала когда-нибудь совсем-совсем вырасти, встать на стул и заглянуть на шкап, чтобы увидеть там эти дубы. А пока она была маленькой, ей приходилось верить дедушке на слово.<br /><br />Часто она оставалась в квартире одна. Так уж была организована жизнь в ее семье. В квартире становилось тихо и тоскливо. И совсем не с кем было поговорить. Она включала телевизор, но он совсем ее не замечал и разговаривал только сам с собой. Она брала на руки куклу Юлю, но та была настолько резиновая, что даже слушать не умела, не то что говорить. Тогда она шла к шкапу. Она вставала на цыпочки, дотягивалась до ручки самой большой дверцы и тихонечко ее открывала. Шкап откашливался хрипло, а потом скрипуче, но вполне отчетливо говорил: «А-а-а-а-х!» И в этом «Ах!» было столько радости, столько восторга, столько готовности поделиться своими чудесами, что она не могла удержаться и тоже произносила: «А-а-а-а-х!» и заливалась смехом. А потом начиналось самое интересное: можно было достать с полки стопки старых газет и разглядывать картинки. В «Известиях» и «Труде» картинки были скучными, черно-белыми, зато в «Крокодиле» цветными и смешными. Иногда она открывала еще одну дверцу и доставала один за другим старые пустые флакончики от духов, которые зачем-то хранила бабушка. Все флакончики были стеклянные, разных цветов и форм, через них забавно было смотреть на лампочку или открывать и вдыхать красивые запахи. А еще можно было достать холщовый мешочек с шахматными фигурами и устроить прямо на полу сражение коней с ладьями, а пешек с королем. А в отдельном ящике хранились дядюшкины губные гармошки. Когда дядюшка дома, даже помыслить было нельзя о том, чтобы к ним прикоснуться, но в компании шкапа можно было все. Поэтому она доставала гармошки и натужно дула в них по очереди, выдувая жуткие звуки и добиваясь головокружения. А когда она слышала шаги на лестнице и понимала, что скоро завозится ключ в замочной скважине, она быстро раскладывала все сокровища по местам и закрывала дверцу. В этот момент шкап очень печально скрипел ей на прощание: «О-о-о-о-о-х!». Она говорила ему: «Пока-пока» и иногда гладила его по стенке.<br /><br />Когда через несколько лет семья готовилась к переезду, было решено шкап в новую квартиру не везти, а вынести на помойку. Она уже к тому моменту подросла, но все равно еще была мала, чтобы высказывать свое мнение на семейном совете, поэтому она просто перестала разговаривать со всеми, а в ночь перед переездом пришла к шкапу на последнее свидание. Она услышала его обрадованное: «А-а-а-а-х!» и расплакалась.<br /><br />На следующий день шкап стали разбирать. Два приглашенных мужика со страшными лицами, молотками и гвоздодерами выдирали гвозди, срывали петли, отламывали дверцы. Шкап молчал. Но не сдавался. Вот уже, кажется, все гвозди вынуты, а он стоит. Мужики что-то шипели сквозь зубы, били по стенкам молотками, тянули на себя целые еще дверцы и находили еще один гвоздь. Она все это время сидела в углу прихожей, спрятав лицо в коленях, зажав уши руками, и беззвучно плакала самыми горючими детскими слезами. Но вот, шкап не выдержал натиска, последний раз произнес свое печальное «О-о-о-о-о-х!» и рассыпался досками. Когда доски выносили на помойку, она смогла ухватить одну латунную ручку от дверцы, от той самой, которую она всегда открывала первой. Ручка стала первой вещью в ее шкатулке памяти, которая наполнялась всю ее жизнь.<br /><br />А потом прошло много-много лет. Она выросла и стала взрослой. К ручке в шкатулке добавилось письмо мальчика, в которого она была влюблена в третьем классе, фотография ее первого мужчины, героя ее первой любви, камушек с берега Черного моря, куда она ездила с подругой, маленький пузырек невской водицы из первой поездки в Питер, красивая пуговка, которую она нашла на пражской улице…<br /><br />А потом она все чаще и чаще стала слышать: «Ну? Когда замуж?» или «О семье пора думать!», а мама однажды выразилась более определенно: «Пора тебе, доченька, мужа завести!» А она не понимала, как это - завести мужа? Вот как завести тараканов, она знала. Надо оставлять на ночь в раковине немытую посуду, а на столе крошки, они и заведутся. Как завести кошку - тоже понятно. Надо принести с улицы бездомного котенка и поселить его в коробке у батареи. А вот как заводят мужей, ей было непонятно. Подруги говорили: «Ну, хоть мужика заведи!». Она и заводила. Вернее, они сами заводились и обосновывались в ее жизни. Кто на неделю, кто на полгода. Она некоторых даже любила, или ей казалось, что любила. Да, наверное, только казалось, потому что, когда она вспоминала о своих мужчинах, то иногда думала так: «Вот Валеру, Костю и Сашу я любила», а иногда по-другому: «Я любила Ваню, Диму и Валеру». Валера чаще всего заводился у нее. Появлялся почти каждый день, потом пропадал на месяцы, потом возникал снова. Она не протестовала, скучала, когда его не было, радовалась, когда он приходил.<br /><br />Однажды мама в сердцах воскликнула: «Ну, хоть собаку заведи!» - «Я заведу шкап!» - неожиданно для самой себя ответила она. Мама, конечно, пожала плечами, даже приложила свою холеную руку к ее лбу, но ничего не сказала. А она начала поиски. Она ходила по мебельным салонам, подходила к шкафам, шифоньерам, гардеробам, бралась за ручку дверцы, медленно открывала и прислушивалась. Слышала она разное: скрипы, шорохи, треск, визг, но не было в этих звуках ничего живого, человеческого. После салонов наступила очередь коммиссионок и антикварных. Продающиеся там шкафы были значительно ближе к тому, что она искала. У них, по крайней мере, были свои голоса, хотя заветного «А-а-а-а-х!» она так и не услышала. И лишь однажды на какой-то даче, в гостях у институтской приятельницы, залезая в шифоньер за чистым полотенцем, она уловила в скрипе дверцы неуверенное, но вполне определенное: «А-а-а-а-х!» Не было в этом «ах!» басовитости старого шкапа, но ведь тот и постарше был. Подруга была совсем не прочь избавиться от оставшейся от прежних хозяев рухляди и с радостью подарила ей шифоньер. И вскоре он занял свое место рядом с ее кроватью. По утрам она открывала его дверцу, и он с каждым разом все увереннее и задорнее произносил свою реплику. А она улыбалась, отвечая, потому что какая женщина не улыбнется, услышав утром в свою честь такое «А-а-а-а-х!». Однажды она открыла шифоньер и увидела, что на вешалках рядом с ее платьями висят рубашки и пиджаки Валеры, а на полке над ее ящичком с бельем расположились его трусы и майки. А вечером Валера произнес слово «Поженимся?» и подарил ей колечко. Когда ночью они, разомлевшие и счастливые, говорили друг другу всякие глупости, Валера прошептал: «А свадьбу я запомню всю, каждую минуту, чтобы было что потом рассказать нашей дочери. Ведь ты родишь мне дочь?» Она, улыбнувшись, кивнула и подумала, что уже знает, что именно рассказать дочери о свадьбе. Она начнет так: «Чтобы завести мужа, надо сначала завести шкап». urn:lj:livejournal.com:atom1:esver:922 2009-04-02T12:57:32Z 2009-04-02T20:09:03Z Сергей и Марина прожили вместе одиннадцать лет. У них был девятилетний сын Ванечка и лабрадорша Крайка. В их доме все эти годы царило счастье, спокойное, уютное, без особых взлетов, но и без серьезных провалов, обычное человеческое счастье. Марина никогда особо не задумывалась о том, любит ли она Сережу, по-настоящему ли любит, какой любовью она его любит, просто ей с ним было сладко спать по ночам в одной постели, радостно встречать его после работы, интересно разговаривать, весело гулять всей семьей в парке, уверенно смотреть в будущее. Ей с ним было просто хорошо. Сергей же вообще не был особо склонен к подобным размышлениям, он просто жил и ему нравилось жить именно так. Но вот это абсолютное &laquo;хорошо&raquo; потихоньку, медленно, как казалось, без поводов и причин, перерождалось в сначала неуверенное, а потом все больше и больше определенное &laquo;плохо&raquo;. Плохо было Марине. Как ни банально это звучит, но однажды утром, умываясь и причесываясь перед зеркалом, она вдруг осознала, что уже давно из привычного разряда молодых женщин перешла в куда менее приятный разряд - теток. Лишние килограммы, отвисшая кожа на подбородке, морщины, тускнеющие волосы - все это вместе выглядело отвратительно. Марина попыталась вспомнить, когда последний раз на нее засматривались на улице или предлагали познакомиться? Давно, очень давно. И как же она всего этого не замечала? Ну да, сын, работа, дом, муж, в свою будничную жизнь она погрузилась с головой, и к чему она пришла сейчас? Кем она сама себя чувствует? Женой? Да. Матерью? Несомненно. Хозяйкой? Конечно. Профессионалом в своей области? Ну, естественно! И все?! И все. Вот, именно в этом дело - она в какой-то момент, сейчас даже не вспомнить, когда именно, перестала чувствовать себя женщиной, просто женщиной, красивой, молодой, желанной, интересующей. Ей куда важнее было состояться в роли жены и матери, все силы уходили на это. Сначала перестала чувствовать, потом перестала быть.<br />В тот день жизнь у Марины потеряла добрую половину красок. В метро, на работе, на улице она дотошно рассматривала свое отражение в темном стекле вагона, в зеркалах, тонированных витринах, пытаясь увидеть следы той соблазнительной, очаровательной женщины, которой она некогда была и которой до сегодняшнего утра видела себя внутренним зрением. В транспорте и на улицах она внимательно следила за реакцией окружающих мужчин на нее, пыталась поймать хотя бы один заинтересованный взгляд, но, увы, ни реакции, ни взглядов не было. Для мужчин, просто мужчин, абстрактных представителей сильной половины человечества она больше не существовала.<br />Вечером она впервые не вышла в прихожую на звук открываемой мужем двери, не встретила своего Сережу традиционной улыбкой, не почитала Ванечке перед сном про капитана Врунгеля, она даже посуду после ужина не стала мыть, махнув рукой и на полную раковину и на возможное появление тараканов.<br />Ночью она спросила у мужа:<br />- Сереж, а если бы ты меня не знал, но вот сейчас увидел в автобусе, ты бы мной заинтересовался?<br />- Конечно, что за вопрос. Ведь ты - моя Маринка, значит, лучше всех. Давай спать, а?<br />Но Маринке не спалось. В ней как будто что-то сломалось, она пыталась себя уговаривать, утешать, объяснять самой себе, что не случилось никакой катастрофы, что довольно будет походить на шейпинг, разориться на дорогие крема, сходить к косметологу и все вернется: и очарование, и молодость, и желание в глазах случайно встреченных мужчин. Но поверить в это не получалось, она чувствовала, что дело не только в лишних сантиметрах на талии и втором подбородке, все значительно сложнее и одним шейпингом проблему не решить. Купаясь годами в своем уютном счастье и покое, она потеряла что-то очень важное - некую искорку, которая делает женщину женщиной, которая притягивает взгляды, волнует мужскую кровь, которую не описать словами, но можно почуять. Именно почуять, даже не увидеть и не почувствовать, а по-чу-ять. И вот как вернуть эту искру - Марина не знала.<br />День проходил за днем. Марина пыталась махнуть рукой на свое открытие, в конце концов - она уже состоялась, у нее прекрасная семья и интересная работа, обойдется она и без какой-то там искры и мужского внимания. Но новое знание о своей ущербности точило ее изнутри. Дома стало как-то скучно и пыльно, пыль была не на телевизоре или под кроватью, а в воздухе, в атмосфере, в запахе их дома.<br />Очередным утром, покормив мужа и сына, отправив одного на работу, другого в школу, автоматически, без удовольствия приняв душ, одевшись и накрасившись, Марина вышла из квартиры и, проходя мимо почтовых ящиков, вспомнила о том, что пора бы уже придти счету за междугородний звонок сестре в Вологду. Счета в ящике не было, но зато было письмо, без почтового штемпеля, даже без марки, но с указанием их адреса и ее именем в строке &laquo;Кому&raquo;. Время не торопило, на работу можно было сегодня придти попозже, поэтому Марина устроилась на околоподъездной скамейке, закурила и вскрыла конверт:<br />&laquo;Здравствуй! Хочется сказать тебе: &laquo;Доброе утро!&raquo;, но не уверен, что у тебя сейчас утро. Почему именно &laquo;Доброе утро&raquo;? Потому что утром ты отдохнувшая и еще немного сонная, разморенная под теплым одеялом, пахнущая водой и мылом, готовая к новому дню и к новым впечатлениям. Хотя, хватит пока лирики, но только пока, потому что потом лирики будет еще много. Очень много. Мы с тобой не знакомы, не знакомы в формальном смысле, хотя мне кажется, что я был с тобой рядом всегда: легким ветром, теребящим твои волосы, светом луны, падающим на твою подушку, бездомной кошкой, которую ты погладила однажды, снежинкой, упавшей тебе на нос, шерстяной ниткой, из которой связан твой свитер&raquo;.<br />Марина прочитала длинное, на трех листах письмо до конца. Потом еще раз. Сердце ее колотилось, руки дрожали, на губах гуляла неуверенная улыбка. Ее мысли метались от &laquo;Это глупый розыгрыш!&raquo; до &laquo;Господи, неужели, это правда?&raquo; И, несмотря на холодный ум и свойственную ей логику, она все больше и больше склонялась к тому, что вот эти три листочка - не розыгрыш, не ошибка, не чья-то неумная шутка, а настоящее, реальное признание в любви. &laquo;Но ведь так не бывает. Киношная какая-то ситуация, эпизод из низкоразрядного женского романа. А кто сказал, что такого не может случиться в жизни? Да, чересчур романтично, нереально, фантастично, но ведь и не такое случается. Но со мной?! С такой вот толстой и старой? Неужто это он обо мне: &laquo;Ваше Величество &ndash; Женщина&raquo; или &laquo;от твоего взгляда у меня захватывает дух&raquo;? А может, все-таки, ошибка? А если нет?&raquo; Всю дорогу до работы, потом весь день в офисе, по дороге домой, стоя у плиты и накрывая на стол, Марина не могла думать ни о чем другом. Она раз десять просыпалась ночью, разбуженная воспоминанием о письме. Утром она буквально вытолкала мужа и сына за порог, чтобы достать из потайного кармашка сумки письмо и перечесть еще раз. К почтовому ящику она подходила на негнущихся ногах и только с третьей попытки смогла попасть ключом в скважину. Белый конверт без штемпеля был тут и на этот раз. И следующим утром. И потом, и опять, и снова, и каждое утро. Письма были разные: романтические, неторопливые, легкие, как аромат цветов яблони или страстные, буйные, как аргентинское танго, или ласковые, нежные, как тепло любимого пледа. В каждом письме - признание, в каждом - красивые образы, в каждом - много слов о ней, но ни в одном - ни слова про него, про автора: ни имени, ни обратного адреса, ни намека на то, кто он, откуда, как живет. В очередном письме Марина нашла венок сонетов, посвященных ей. В другом - красивую сказку о девочке Маринке. В третьем - рисунок, на котором море, небо и она, выходящая из воды. Марина получала письма уже два месяца, каждое утро, но никто из ее подруг и тем более родственников не знал об этом. Ей не хотелось делиться этой тайной, казалось, что стоит кому-то рассказать, и сказка кончится, случится что-нибудь страшное. За эти два месяца несколько раз в офис ей доставляли цветы, ее обожаемые каллы, естественно, без обратного адреса, но всегда с открыткой, на которой одно слово: &laquo;Люблю&raquo;. Марина давно уже забыла про свои страдания из-за второго подбородка и отсутствия загадочной искры. Как ни странно, но ее отношения с Сергеем ничуть не ухудшились, а даже наоборот - ночей любви стало больше, приятных семейных вечеров тоже, в доме опять стало светло и радостно. В метро, магазинах и на улицах время от времени Марина стала ловить на себе заинтересованные мужские взгляды, которые ее забавляли так же, как и десять лет назад. С каждым днем в ней все больше и больше росло желание увидеть, наконец, неизвестного поклонника, без писем которого она уже не представляла свою жизнь. За два месяца не было ни одного утра, в которое бы ее не ждало очередное письмо в белом конверте. Поначалу она боялась, что вот сегодня она откроет дверцу, а в ящике пусто или лежит какая-нибудь рекламная газетенка и все. Но такого ни разу не случилось, и Марина успокоилась, поверила в то, что автор писем - теперь такая же непременная часть ее жизни, как семья или чашка кофе по утрам. Она уже жила не только письмами, не только словами, от которых то светлело на душе, то заходилось сердце, то поднималась к голове от низа живота горячая волна, теперь она стала ждать, ждать встречи, которая неминуемо должна случится, потому что иначе, зачем это все? Каждый вечер, засыпая, она представляла себе эту самую первую встречу, она рисовала в воображении пленительные картинки, иногда романтические, а иногда и наполненные откровенной эротикой. Лежа в ароматной ванне и рассеянно лаская свое тело, она видела героя своего эпистолярного романа, чувствовала на себе его руки, ощущала жар его тела. В каждом новом письме она искала хотя бы намек на то, что будет дальше, предложение встретиться или хотя бы номер его телефона, чтобы самой позвонить и услышать его голос. Голос, в который она уже заранее была влюблена.<br />Однажды Марина спускалась вниз по лестнице, к почтовым ящикам, спускалась спокойно и не спеша, вспоминая с улыбкой, как нервно и испуганно она это делала тогда, на следующее утро после первого письма. Между третьим и вторым этажом намывала ступеньки дворничиха тетя Нина.<br />&laquo;Эй, погоди минутку. Щас я домою и пойдешь, а то фиг ты мою задницу обойдешь&raquo;, - весело проговорила тетя Нина. &laquo;А че не на лифте? Физкультуришь? Уважаю. Мне вот не до физкультуры, пока на лестницах покорячишься, а потом с метлой по двору побегаешь, все калории разбегутся. Слушай, Маринк, все спросить хотела, да че-то не видела тебя. А че твой Серега кажно утро в ваш ящик газетный бумажки какие-то кладет. Вроде конверты, белые такие. Че это он? Другие все вытаскивают, а он - кладет. И ведь кажно утро, я как раз там намываю, когда он на работу бежит&raquo;.<br />У Марины потемнело в глазах, пришлось даже привалиться к разрисованной и оплеванной стене. Она физически ощущала, как камень за камнем, кирпич за кирпичом рушится ее сказка, ее красивый замок, ее мечты и ожидания. Все эти письма, эти признания, эта &laquo;киношная&raquo; любовь, все от первой и до последней буковки - это обман, подлость, низость, страшный подлог. Марина буквально стекла по стене вниз, уткнула лицо в колени и заплакала.